Эвтаназия. Игра в Бога или тяжелая ноша ответственности? Часть 1

2026-05-12 20:15

Давненько уже мне хочется поднять одну из самых болезненных и животрепещущих тем в зооволонтерстве. Не столько даже поговорить, сколько поразмышлять вслух. Прошло почти два года с тех пор, как я занимаюсь лечением и реабилитацией диких птиц, и это — ничтожно мало в сравнении с опытом многих глубоко уважаемых мной людей, которых я теперь робко, но гордо могу называть коллегами. Однако за это время мне довелось столкнуться с предметом обсуждения достаточно много раз, чтобы мне хотелось высказаться.

Предмет этот — эвтаназия. Точнее, эвтаназия птиц.

Предположим, что зоопсихология уже достигла того уровня развития, при котором мы можем более-менее уверенно говорить, что понимаем животных. Хотя бы немного. Хотя бы часть. Я знаю, что многие с этим не согласны, но в контексте поднятой темы хорошо бы не увлекаться наделением животных ни человеческими чертами, ни некими волшебными качествами и свойствами.

Человек склонен к антропоморфизму, и это нормально. Чтобы нам было комфортнее, мы окружаем себя тем, что нам близко и понятно. Либо наделяем то, что уже нас окружает, близкими и понятными нам чертами. Разговариваем с деревьями и камнями, даем имена автомобилям и нежно гладим ноутбуки и персональные компьютеры (или бьем их за тормоза, чтоб неповадно было).

То же касается и братьев наших меньших. Буду откровенна, большинство владельцев домашних животных не только даже примерно не представляет себе, как устроен мозг их любимца и чем он (любимец, не мозг) руководствуется в своем поведении, но и никогда не задавалось такими вопросами. Многие люди (обычно не испытывающие нежных чувств в адрес своих питомцев) считают животных непроходимо тупыми («Ну да, она выпала из окна, потому что мозгов мало, а не потому что у меня сеток на окнах нет»). Для других, напротив, естественно и очевидно, что животное мыслит точно так же, как они сами. И то, и то — неправильно даже для кошек и собак. Для птиц это неправильно вдвойне. Мы с птицами принадлежим к разным классам — миллионы лет назад наши предки разбежались в разные стороны и дальше развивались по-своему, по-особому. Птицы не относятся к млекопитающим, они вынашивают не малышей, а яйца, они не выкармливают своих детенышей молоком. Такие, казалось бы, несущественные вещи делают нас с птицами очень разными, а попытки объяснить их поведение — очень сложной задачей. Невыполнимой, если пытаться это делать по принципам человеческого мышления. Птица не может понять даже такую простую, казалось бы, вещь, как наказание. Отрицательное подкрепление на них не работает. Если ворона принесла вам носок, и вы дали ей за это вкусняшку, ворона свяжет принесение носка с получением вкусняшки, и в следующий раз, когда она захочет вкусняшку, она снова принесет вам носок. Если же ворона принесла вам носок, а вы в ответ неприятно щелкнули ее по клюву, то ворона не осознает, что она виновата в чем-то. Ее хватит только на то, чтобы понять: вы — нехороший человек, и от вас стоит держаться подальше. Не потому, что она глупая, отнюдь, вороны — крайне интеллектуальные птицы, гении мира пернатых. Просто она — другая.

Важно помнить и понимать один очень важный момент: есть поведение и есть интерпретация. Поведение — это когда ворона принесла носок. Интерпретация — это «Карлуша такой умный, он помогает мне убираться в детской, такой чистоплотный и заботливый!». Карлуша-то, конечно, умный, но носок он принес, потому что за носок ему дают вкусняшку. Это — способ добычи пищи, а заодно и развлечение, и общение, необходимые интеллектуальной и социальной врановой птице. Концепция чистоты в детской Карлуше чужда, да и заботу он будет проявлять совсем по-другому — по-своему, по-птичьи. И вам эта забота может и не понравиться. Например, Карлуша может пытаться настойчиво сунуть вам в нос кусок сырого мяса или агрессивно отгонять от вас вашего супруга/супругу, вплоть до серьезных укусов. Почему милый Карлуша вдруг превратился в тирана, постоянно пачкающего ваше лицо мясом? Потому что он вырос, созрел, выбрал вас своей парой, и теперь его священная миссия — отгонять конкурентов (т.е. вашего супруга/супругу) и кормить вас. Рот вы почему-то не открываете, поэтому в нос.

Длинная получилась прелюдия. По сути, все это — контекст, в рамках которого я и буду рассуждать. Да, такое понимание животных не является истиной в последней инстанции (ничто не истина, ну вы понимаете), но оно позволяет, как минимум, взглянуть на поведение животных под новым, непривычным углом, максимально лишенным повсеместно распространенного тотального очеловечивания братьев наших меньших.

— Вот мой кот, например, учит своего котенка пить из миски!

— Каким образом?

— Ну, кладет лапу на затылок и опускает мордочку котенка в миску. Такой умница.

— Ваш кот просто играет. Это не обучение.

Диалог на лекции по зоопсихологии, МГУ им. Ломоносова

***

Итак, эвтаназия (или, как чаще говорят про животных, усыпление). Эти термины подразумевают под собой легкую, спокойную, безболезненную смерть. Существует множество ситуаций, в которых поднимается вопрос целесообразности такого исхода. Забудем ненадолго о существовании людей, собак, кошек, коров и пр. как объектов эвтаназии, сосредоточимся на птицах.

Несколько ключевых тезисов.

Никому не нравится усыплять птиц. Ни волонтерам, ни ветеринарным врачам, ни кому-либо еще. Я не знаю ни одного человека (а я знаю очень разных по степени вменяемости людей), которому это бы прям нравилось. Одни переживают по поводу принятого решения, другие воспринимают его как нечто необходимое и относятся в той или иной степени равнодушно. Нет таких, кто искренне наслаждался бы процессом. Тем более что наслаждаться там, строго говоря, нечем, птица просто засыпает после инъекции.
Препараты для гуманной эвтаназии стоят дорого. Действительно дорого. Кажется, что усыпить воробушка должно быть бесплатно, потому что он маленький? Отнюдь, даже воробушку требуется серьезная доза препарата. Почему? Почему что в основном эвтаназия производится посредством передозировки в несколько раз седативных препаратов. А качественная седация стоит дорого. Видели в клиниках ценники на наркоз? Они такие вовсе не потому, что злые врачи хотят денег (хотя денег хотят все, кушать-то что-то надо). К тому же, чаще всего эвтаназия подразумевает укол в вену. Вы пробовали найти у мелкой или средней птицы вену? То есть, многие виды эвтаназии еще и требовательны к квалификации специалиста.
Любая птичья жизнь важна и равноценна другой птичьей жизни. Нужно четко понимать, что «мы не работаем с сизыми голубями» — не равно «мы терпеть не можем сизых голубей». Усыплять сизого голубя ничуть не легче, чем представителя более редкого и/или любимого вида. У уважающих себя и свою работу волонтеров все уже принятые птицы содержатся в равных условиях, имеют равные права на уход, питание, ветеринарию (по крайней мере, пока позволяют ресурсы) и гуманную эвтаназию. Ситуация «ворона усыпляется, потому что она ворона, а не белохвостый орлан» случается крайне редко, и обычно это — результат череды фатальных ошибок, допущенных волонтерами (когда не получается рассчитать свои силы и ресурсы, и население стационара значительно превышает его возможности). Правила приема и размещения новых пациентов проверены временем и опытом. Зачастую, к сожалению, горьким.

Многие люди выступают категорически против эвтаназии. Отчасти это — опять же, результат очеловечивания, а если смотреть еще чуть глубже, — влияния на наше мышление христианской культуры. В христианстве человек не имеет права лишить себя жизни ни сам, ни с помощью другого человека (тем самым обременив того грехом убийства). Если на смертном одре ты мучаешься, значит, ты в этой жизни крепко провинился, и только Бог решает, когда тебе уйти с этого света на тот. Когда в наши руки попадает птица, помочь которой уже невозможно, мы, конечно, можем уступить Богу разрешение судьбы несчастной твари, но часто это означает лишь то, что пернатый будет медленно и тяжело умирать в течение нескольких часов, а то и дней (при том, что грехов за ним никаких не водится, божьи твари не обладают человеческой душой и грешить не могут). Тех, кто принимает решение об эвтаназии, часто обвиняют в том, что они, дескать, играют в Бога, хотя на деле не имеют права решать, кому жить, а кому умереть. Отчасти это, конечно, так, но лишь отчасти. Люди разных мировоззрений по-разному выстраивают для себя иерархию человека и животного в нашем мире, но одно мы знаем наверняка: принимая в свои руки птицу из рук нашедших, мы полностью взваливаем на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу. Как реабилитационный центр, как волонтеры, мы обязаны сопровождать эту птицу с момента приема и до конца — независимо от того, каким этот конец будет. Мы обязаны обеспечить птице максимально комфортное место для временного (а иногда — и постоянного, если при центре существует постоянная экспозиция) проживания, максимально разнообразный подходящий ее виду рацион, максимально тщательное ветеринарное обслуживание и все необходимые процедуры для максимально эффективной подготовки пернатого к выпуску в природу — туда, откуда он к нам приехал.

Подавляющее большинство диких птиц всем своим естеством отчаянно, любой ценой, хотят вернуться на волю. Если вести речь о взрослых дикарях, попавших в центр недавно, процент желающих приближается к сотне. Выкормыши, выросшие в неволе птенцы и взрослые птицы, которые смогли успешно социализироваться, адаптироваться и приручиться (речь в первую очередь об инвалидах), — другое дело. Однако в формате реабилитационного центра птенцы — это удел лета и ранней осени, выкормыши — единичные случаи, а взрослые социализированные дикари — это вообще не к нам. Все остальное время мы имеем дело с вполне себе сформированными птичьими личностями (не совсем корректно с точки зрения зоопсихологии, но смысл понятен), которые:

— выросли в дикой природе (т.е. смогли дожить до взрослого состояния) и в основном были вполне успешны до попадания в беду (частенько по вине человека);

— не понимают клеток, коробок, боксов, палаток, мисок и прочих страшных штук;

— безумно боятся человека. Вес наших пациентов практически никогда не превышает 10-15 кг. Вес человека — 60-70-80-и-так-далее кг. Большинство диких птиц, особенно если они принадлежат не к синантропным видам, воспринимают человека как огромного страшного хищника, который, конечно же, хочет их съесть. Дикая птица просто не может вообразить себе иное обоснование тому, что ее кто-то сгреб в лапы и обездвижил. Да и домашние-то редко способны вытерпеть фамильярность (а наслаждаться ей — и того реже). Каждая манипуляция с дикарем для дикаря — напряженная борьба за выживание. Поэтому орать, кусаться, царапаться и вырываться надо до тех пор, пока остались хоть какие-то силы.

Я не просто так уделяю столько внимания вопросу желания вернуться на волю и страху перед человеком. Это важно.

Ответственность. В случае ветеринарного врача, который работает с клиентом, ответственность за решение об эвтаназии ложится на плечи владельца птицы, задача врача — обрисовать владельцу ситуацию и, если все-таки решено, ввести препарат. У диких птиц как такового владельца нет. Официально все дикие животные на территории нашей страны являются собственностью государства. В силу недостаточной проработанности современного законодательства реабилитационные центры, которые в основном являются волонтерскими организациями и даже не всегда имеют статус юридического лица, находятся в некоторых непонятках относительно своего положения. Отважных благородных волонтеров, спасающих птичек, как бы все любят и стараются поддерживать, включая официальные государственные инстанции, но никакого регламента в этой сфере не предусмотрено, т.е. все работают так, как считают нужным. Приоритет выставляется в соответствии с нуждами как центра, так и пациентов (работать в угоду инстанциям и в ущерб птицам, прямо скажем, никто не хочет).

Так и живем.

У дикой птицы владельца нет, никто не несет за нее ответственности. Нет у нее и понимания, что вот этот страшный двуногий в цветастых тряпках пытается ей помочь. Ей и так плохо, она больна или травмирована, ослаблена, голодна, а тут за ней еще бегут, ловят, пихают в коробку, клетку или переноску, куда-то везут, все вокруг грохочет, и больно, и кровь течет, и лезут в рот, и светят в глаза, и тыкают иголками, и что-то заливают в горло, и еда не та, и стены вокруг, и ничего не понятно. Весь процесс лечения для птицы — чудовищный стресс (впрочем, не только для птиц, но и для многих волонтеров). И хорошо, когда птичьи муки заканчиваются тем, что в один прекрасный день ей вешают на лапку орнитологическое кольцо и выпускают обратно в природу здоровой и полной сил, предлагая использовать свой второй шанс мудро.

Другим придется смириться с тем, что их жизнь навсегда связана с человеком и его жилищем. Кто-то привыкнет и даже научится получать удовольствие от компании нового владельца, кто-то до конца своих дней не оставит попыток вырваться из клетки или вольера, невзирая на отсутствие глаза или крыла (я знаю минимум одну такую птицу, и это, к сожалению, ворон обыкновенный, способный разобрать даже бетонную стену).

Третьи, увы, умрут.

Стоит отметить, что в среднем зооволонтеры прибегают к эвтаназии достаточно редко.*

Почему? См. тезисы 1-3. Плюс птицы гораздо чаще отправляются в мир иной самостоятельно, дождавшись ночи, когда стационар закрыт, а страшные люди с иглами спят и не могут развернуть обширную реанимационную деятельность. Птицы устроены так, что до последнего не показывают, как им на самом деле плохо. Сова с отгнивающим крылом, кишащим опарышами, будет рьяно драться, синичка с разорванной надвое печенью или свиристель с пробитым насквозь легким — есть, пить и прекрасно летать ровно сутки до внезапной кончины, а вальдшнеп, разбившийся в кровавый фарш, — минимум несколько часов бодро убегать, подпрыгивая и перелетывая. Откровенная вялость, слабость, пассивность, «ручнистость», сонно полуприкрытые глаза — признаки не больной или травмированной птицы, а умирающей. Почему так? Дело в том, что в дикой природе у птиц, даже стайных, нет такой взаимовыручки, как у высокоорганизованных социальных млекопитающих. Если львица, получив не слишком серьезную травму, еще может рассчитывать на поддержку своих товарок до тех пор, пока снова не встанет в строй, то птицы пострадавших сородичей из жизни частенько вычеркивают заранее. Синичка с ушибленным крылом — явно более легкая добыча, нежели полноценная здоровая синичка. И неважно, что через пару дней ушиб пройдет, пострадавшая сравняется с остальными и перестанет быть приоритетной добычей хищника. Ястреб не даст ей этих пары дней. Хотя время от времени к нам все-таки попадают настоящие борцы за жизнь, вроде коростеля с застарелыми переломами обеих ног или толстой злобной пустельги без пальца, т.е. успешно охотившейся, несмотря на увечье. Однако это скорее исключения, чем правило.

Существует весьма четко определенная категория ситуаций, когда против эвтаназии выступают только описанные выше антропоморфисты, — это случаи, когда птица пребывает в состоянии мучительного пути к скорой неизбежной кончине. Такое состояние может быть как последствием травмы (чаще), так и результатом длительной тяжелой болезни (реже). Неудачные переломы позвоночника, повреждения жизненно важных органов, инфицированные раны в полость тела, нарушения координации и сопутствующие проблемы, приводящие к самотравматизации, поздняя стадия онкологии и т.д. — это условия, при которых у нас на руках оказывается живое существо, которое страдает, и избавить его от мучений, сохранив жизнь, невозможно. Каждый случай рассматривается индивидуально, где-то исход очевиден, где-то его увидит только опытный ветеринарный врач, но результат один — эвтаназия. Решение о том, чтобы прервать чужую жизнь, редко дается легко. Даже при том, что птицу убивает, по сути, не врач или волонтер, а обстоятельства, что привели ее на операционный стол.

Первой птицей, которую я усыпила лично, своими руками, стал вальдшнеп. Если не вдаваться в подробности, вальдшнепа не доели вороны. Тот случай, когда, как бы цинично это ни звучало, не надо отнимать у ворон то, что очевидно принадлежит им: и жертву уже не спасти, и вороны останутся без обеда (нет, утверждения вроде «этих ворон и так кормят» или «вороны вообще-то питаются на помойках» не являются поводами отнимать у ворон добычу, вороны — активные хищники, цельные кормовые объекты в их рационе необходимы, особенно когда воронам надо кормить собственных быстро растущих птенцов). Птица приехала вся в крови и с огромной глубокой дырой в спине. Она и так скончалась бы в течение двух-трех часов, но мне предстояло работать в стационаре до вечера, и делать это с пониманием, что в коробке под диваном медленно умирает мой пациент, я бы при всем желании не смогла.

Другой пример — пустельга. Птица попала к людям после того, как во что-то врезалась и повредила шейные позвонки. С того момента она могла стоять только головой вниз, высоко задрав хвост, постоянно теряла равновесие и подолгу кувыркалась по коробке, размахивая когтями. К нам пустельга приехала с разодранными до костей кистями и практически дырой в затылочной части черепа, которую сама же себе и проделала. Диагностика показала, что облегчить это состояние невозможно. Сама травма не причиняла птице боли (или причиняла, но не существенную), но постоянная самотравматизация вкупе с состоянием острого стресса (пустельга была взрослая, дикая и человека очень боялась) не оставили нам выбора. Да, в таком состоянии птица могла бы прожить еще около полугода (если бы в один прекрасный день не пробила себе череп окончательно), и это были бы полгода ежедневных фиксаций, уколов, обработок и лечения вторичных инфекций у птицы, иммунитет которой отключен постоянными болью и стрессом.

Пример с пустельгой более сложный и менее очевидный, чем с вальдшнепом. «Может, можно было…?» Нет, нельзя. Все варианты облегчения состояния, даже самые экспериментальные и экзотические, были рассмотрены в рамках диагностики, и ни один из них не сработал бы достаточно эффективно с данной конкретной птицей. Он бы только продлил мучения. «Ну так оставили бы ее дожить отведенные ей полгода». Да, это можно было сделать. Выше я описала, какими были бы эти полгода. Тут-то и пригодится все то, о чем я писала в предисловии. Любая птица, без сомнения, хочет жить, но жить, катаясь по тесной коробке, постоянно травмируя себя и не контролируя свое тело? Птица не понимает концепцию добровольного ухода из жизни, она не может попросить отпустить ее. Птица цепляется за жизнь, даже когда это очевидно бессмысленно. Ключевое решение в таких случаях, увы, ложится на плечи человека. Волонтера, который взял на себя ответственность за эту птичью жизнь. На то, чтобы сделать инъекцию, требуется определенная сила воли, но это — дань уважения пернатому борцу, который уже проиграл, но еще не согласился с этим. Куда уважительнее, чем задвинуть коробку с умирающей птицей под диван и позволить дожить отведенное ей время.

Антропоморфизм необъятен и вездесущ. Реализуя один и тот же механизм проекции (т.е. приписывая братьям нашим меньшим сугубо человеческие мысли, действия и желания, которые недоступны им, как минимум, в силу иного строения головного мозга), люди в случае неожиданного столкновения со страдающим животным ухитряются прийти к двум совершенно противоположным выводам. Условно назовем их «Всех спасти» и «Всех убить».

«Всех спасти» — это позиция неприятия эвтаназии в силу богопротивности, жестокости, отвратительности и прочих (имеющих яркую эмоциональную окраску) недостатков оной. Людям свойственно бояться смерти — и так же наделять этим качеством нашу фауну (а иногда — и флору). Безусловно, в животном мире умирать никто никогда не хочет. Что касается качества жизни и возможных исходов — см. пример про пустельгу с повреждением шейных позвонков. Чрезмерное увлечение желанием всех спасти часто приводит к поистине страшной ситуации, когда человек долго и настойчиво не отпускает несчастное животное в мир иной, будучи не в состоянии верно оценить его состояние. Мы (люди) в среднем действительно очень плохо знаем и понимаем животных. Взять хотя бы пресловутое: «Он такой ручной, точно был домашним, улетел у кого-то!» — которое любой птицеволонтер слышит минимум раз в месяц. 90% этих высказываний относятся к обычным взрослым дикарям, которым просто слишком плохо, чтобы сопротивляться. Люди подбирают сову, гладят ее и думают, что сова жмурится от удовольствия, в то время как сова пытается затаиться и прикрывает глаза, защищая их от потенциального тычка пальцем. Глажку же совы (и вообще птицы) не понимают в принципе, у птиц такого паттерна поведения нет, наглаживание по перьям им, во-первых, неприятно, во-вторых, вредно (портится оперение). А если эта сова не просто ударилась или заболела, а получила смертельную травму с обширными повреждениями внутренних органов, и все, что она может — это лежать на своей размозженной груди и задыхаться, булькая кровью где-то глубоко в трахее, поймут ли это подобравшие ее люди? Избавят ли ее от мучительных последних часов? Или продолжат гладить, бурно восхищаясь тем, как мило она закрывает глаза и нежно хватает их клювиком за пальцы?
«Всех убить». Да, серьезно, так тоже бывает, к этому лагерю относится мой ближайший родственник. Наблюдая за моей работой с травмированными дикими птицами, этот родственник время от времени робко интересуется, не гуманнее ли будет усыпить птицу. Она ведь, несчастная, на волю уже не вернется, неба не увидит, с сородичами не пообщается, семью не создаст, и все вот эти клетки, вольеры — это не то, не воля. Этот же родственник считает, что собаку нужно усыпить, потому что у нее выпали все зубы, а есть до конца жизни кашки ей будет скучно и уныло, а кота — потому что у него время от времени обостряется мочекаменная болезнь, и зачем вот он будет страдать до конца жизни, гуманнее прекратить все это. Отдельно стоит отметить, что во многих европейских реабилитационных центрах эвтаназии подвергаются абсолютно все птицы, не способные вернуться на волю и не представляющие при этом ценности в качестве экспоната частной коллекции или участника программы сохранения исчезающей популяции. Но — там другая мотивация. В большинстве европейских стран строго запрещено держать у себя дома дикую птицу, и за этим тщательно следят, за это штрафуют. Соответственно, пристраивать многочисленных инвалидов частникам реабилитационные центры не имеют права, а бесконечно складировать у себя — возможности. Там эвтаназия пернатого инвалида — вопрос отработанного строго соблюдаемого порядка действий. У наших же антропоморфистов — эмоций. «Разве вы не видите, как несчастна эта птица? Лучше бы усыпили», — нередко можно слышать в адрес вполне себе довольного жизнью пациента. Как мы понимаем, что он доволен? Он не имеет никаких патологий, способных причинять боль или постоянный дискомфорт (по результатам регулярного обследования у ветврача), его поведение соответствует оному у его диких сородичей с поправкой на старую травму и возможное привыкание к человеку, он бодр и активен, находится в хорошей физической форме, у него гладкое блестящее оперение, ясные глаза, хороший аппетит и т.д. Мы не приписываем птице-инвалиду никаких теоретических и метафизических конструкций, не вкладываем в ее голову свои мысли, мы просто оцениваем ее по стандартным параметрам и делаем соответствующие выводы. По крайней мере, стараемся.

Продолжение статьи: Эвтаназия. Игра в Бога или тяжелая ноша ответственности? Часть 2

Автор: Елена Исаева

Все фото из статьи сделаны людьми, нашедшими птиц.